Давос или разрыв между финансовой системой и моральной экономикой

Эдриан Пабст, преподаватель политологии Университета Кента, Великобритания, приглашенный профессор Института политических исследований Лилля (Sciences Po) и IBS в Москве

Эдриан Пабст, преподаватель политологии Университета Кента, Великобритания, приглашенный профессор Института политических исследований Лилля (Sciences Po) и IBS в Москве, специально для wpfdc.org

Опубликовано 28 января 2013 г.

На этой неделе политическая и экономическая элиты мира собираются в Давосе, и основной темой обсуждений становится обеспечение начавшегося восстановления экономики и содействие «устойчивому динамизму» – именно так звучит девиз Всемирного экономического форума в этом году. Беда в том, что в основном в обсуждении превалируют ориентация на получение краткосрочной прибыли, нежели на благосостоянии людей и планеты в долгосрочной перспективе, а также сведение причин финансового кризиса к неэффективности законодательства и регулирования.

Но на самом деле нынешний кризис является не только экономическим, но и этическим. Безудержное кредитование и безответственное расходование средств привели к образованию пузырей, подпитываемых кредитами и финансируемых за счет займов, – пузырей которые лопнули в 2008-09 годах, спровоцировав значительный спад производства в реальном секторе экономики (свыше 5% в некоторых странах) и вызвав масштабные потери человеческого и социального капитала в результате роста безработицы, бедности и неравенства. Согласно недавно выпущенному докладу неправительственной организацией Oxfam, к примеру, в США «доля национального дохода, полученная 1% самой богатой части населения ... удвоилась с 10 до 20% по сравнению с 1980 годом. У 0,01% богатейших американцев эта доля возросла в четыре раза до невиданного прежде уровня». Во всем мире наблюдается схожая тенденция: «В глобальном масштабе доходы 1% самых богатых возросли на 60% за последние двадцать лет. Рост доходов для 0,01% был еще более стремительным». Вместо того, чтобы переломить эту тенденцию, мировая финансовая буря ускорила и усилила концентрацию капитала в руках 1% самых богатых.

Общественные протесты по всему миру были вызваны не только потерями, связанными с рецессией и мерами жесткой экономии, но и негодованием по поводу неэтичности поведения тех, кто предал традиционные социальные нормы и обязательства справедливости, беспристрастности и общественного блага – банкиров, политиков, регуляторов, журналистов и чиновников. Спустя почти пять лет после финансового кризиса мировая экономика остается в замкнутом круге долгов и деморализации.

Во всем мире начинает зарождаться подозрение, что «большой бизнес» и «большое правительство» вступили в сговор в ущерб населению. Как правительственные структуры, так и мировая экономика все сильнее дистанцируются от общества. В то же время, обществу вновь навязывается рыночная идеология, которая подчиняет гражданские и социальные цели погоне за властью и богатством. Например, Муниципальный совет лондонского Сити представляет интересы финансового мира в ущерб реальной экономике, укрепляя контроль Сити над казначейством (министерством финансов) и влияние казначейства на всю политику правительства. Подобным образом Уолл-Стрит избежал преследования за систематические мошеннические действия и продолжает влиять на формирование политики в Вашингтоне. Таким образом, банкиры и финансисты смогли превратить в значительной степени самоуправляемые демократические города в центр мировой финансовой системы.

И как мировая финансовая система отделена от этических целей, так же государство установило приоритет политической и экономической сфер над социальной сферой. На протяжении полувека правительства левого и правого толка либо заменяли договоры взаимопомощи между рабочими на централизованную, бюрократизированную систему социального обеспечения, либо же отдавали предоставление общественных услуг частным структурам – или даже и то, и другое сразу. Совсем недавно налогоплательщики спасли от банкротства банки и правительства, которые до сих пор хранят все менее надежные ценные бумаги друг друга, взваливая долговое бремя на несколько поколений, что подавляет возможность сильного устойчивого роста, который мог бы обратить долгосрочную стагнацию и спад. Именно поэтому протестующие обвиняли не только банкиров, но и регулирующие органы и политиков, которые также были замешаны в надувании пузыря, который впоследствии взорвался с такими разрушительными последствиями для общества.

Коротко говоря, сговор «большого правительства» и «большого бизнеса» создал систему, которая приватизирует прибыль и национализирует убытки и риски. Это, в свою очередь, углубляет уже существующее неравенство доходов и активов, а также усугубляет ситуацию в очагах хронической бедности по всей стране. С этим также связана централизация власти и концентрация капитала, что больше напоминает конец девятнадцатого века и 1920-е годы, чем эпоху после 1945 года. С самого начала экономические потрясения 2008-09 годов были частью гораздо более глубокого морального и культурного кризиса.

Одной из причин, почему экономисты не заметили приближение кризиса и не могли впоследствии объяснить его чем-либо, кроме как избыточным кредитованием и недостаточным регулированием, является разрыв между моральной экономикой и философией морали, в особенности, этикой добродетели Платона и Аристотеля, а также основными принципами общественного блага.

На самом деле современная экономика (в том числе монетаристская и кейнсианская) опирается на два основополагающих допущения, сомнительных с точки зрения философии и этики. Во-первых, считается, что люди в сущности эгоистичны и алчны, и поэтому они сотрудничают друг с другом только из-за своих собственных интересов. Во-вторых, полагают, что экономика функционирует на основе естественных, действующих как отлаженный механизм закономерностей, например, неопровержимый закон спроса и предложения или стремление к состоянию равновесия – система, функционирование которой обеспечивается путем объединения видимой руки государства и невидимой руки рынка.

Оба допущения рассматривают человека как экономическое, а не политическое, «животное», что требует мер принуждения для того, чтобы трансформировать эгоистический конфликт во взаимовыгодное сотрудничество и гармонию. С этим связана идея о том, что только изобретенный человеком общественный договор может регулировать агрессивное «естественное состояние» и контролировать анархичность личной свободы. Короче говоря, современная экономика имеет тенденцию рассматривать человека и рынок вне реляционных ограничений, а также возможностей социальных и гражданских связей и взаимных моральных обязательств.

С этой абстрактной идеей связан ряд других предположений, которые полностью расходятся с действительностью и человеческой природой. Инструментальная рациональность, точные данные и эффективные рынки являются не более чем ментальными конструктами, которые современные экономисты просто проецируют на окружающий мир. Но учитывая, что мотивы ограничены, информация неполна, а рыночное распределение ресурсов зачастую нерационально, неудивительно, что современная политическая экономия изо всех сил пыталась понять или объяснить реальный мир.

Еще одно важное утверждение современных экономистов – это то, что человечество должно принять неизбежность нехватки ресурсов, особенно в условиях роста численности населения. Однако ресурсы являются ограниченными только в краткосрочной перспективе. Можно утверждать, что со временем человеческий труд, изобретательность и творчество создадут почти неисчерпаемый поток исчерпаемых ресурсов, что поможет человечеству удовлетворять свои реальные, объективные потребности и обеспечивать всеобщие базовые блага: продовольствие, жилье, здравоохранение, образование, дружбу...

Дефицит почти всегда бывает искусственно спровоцирован монополизацией и порождением ложных потребностей. Действительно, картели и монополии накладывают ренту, которая уходит в карман меньшинству, в то же время ограничивая изначально свободную и честную конкуренцию, которая может способствовать процветанию большинства. Более того, либеральная политика невмешательства государства в экономику заменила основной принцип общего блага упором на права личности, негативной свободой и удовлетворением наших якобы неограниченных человеческих потребностей.

Но из этого ошибочно следует, что все потребности одинаково справедливы и что алчные желания могут на законных основаниях получить приоритет над реальными потребностями. Капитализм «свободного рынка» укрепил «корыстолюбивое общество», которое основывается на «создании организованной неудовлетворенности» (как метко характеризуют массовую рекламу) для того, чтобы подпитывать культуру непрерывного накопления бесполезных товаров.

Миф об ограниченности ресурсов в конечном счете опирается на ошибочную философию морали, существованию которой западная политэкономия обязана преподобному Томасу Роберту Мальтусу. Изучая ужасное положение бедных слоев и их борьбу за выживание с высоты уровня жизни священника в Англии конца 18-го века, он осудил увиденное как жадность «безрассудной черни». Именно поэтому он приписывал человеческие пороки «постоянному давлению на человека трудностей бытия», усугубляемому растущим населением – отсюда и современная неомальтузианская склонность контролировать воспроизводство посредством навязчивого вмешательства государства и порочных рыночных стимулов.

Важно отметить, что Мальтус связывал личный порок с общественной добродетелью, представляя видение «человека таким, каков он на самом деле: инертный, медлительный и не склонный к труду, пока его не принуждает необходимость». Другими словами, люди по своей природе склонны к порокам, и лишь потребность в ограниченных ресурсах может побудить их к продуманным действиям. Это напоминает утверждение Бернарда де Мандевиля из его резонансной книги «Басня о пчелах» (1714 г.) о том, что низменные страсти и подлое поведение можно с помощью политики направить на получение положительных экономических результатов: «Частные пороки благодаря умелому управлению опытным политиком могут быть превращены в общественное благо».

Логика в том, что эгоистичная жадность богатых стимулирует потребление, которое имеет «мультипликативный эффект» и распространяется на бедные массы – Мандевиль по сути был предшественником неолиберальной экономики Рейгана, Тэтчер и их политических преемников по всему миру.

Как и Мандевиль, Мальтус утверждал, что люди по природе своей аморальны, что парадоксально «моральное зло является абсолютно необходимым для производства морального совершенства». В свете этой мандевилианско-мальтузианской антиутопии английский мыслитель 19-го века Томас Карлейль был несомненно прав, называя современную экономику «зловещей наукой».

Таким образом, на кону стоит природа человека. Современная экономика предполагает, что человечество принципиально эгоистично, алчно, агрессивно и равнодушно к взаимному признанию или общественным благам. Политическая экономия Адама Смита обращает внимание на прогресс, так как он считал, что добродетельный личный интерес благодаря невидимой руке рынка ведет к сотрудничеству.

Однако его видение экономики в рамках сетей социальной общности ограничено двойным недоверием: во-первых, недоверием к человеческой способности распространять благодетель вне «крепких связей» семейных и дружеских отношений; во-вторых, недоверием к человеческому сообществу, которое, как утверждает Смит, почти всегда приводит к пороку развращенности.

Для Смита рынки и государства обязаны быть аморальными и нейтральными, так как лишь осуществление отдельных личных интересов – вне зависимости от благосостояния наших мясников, пивоваров, и булочников – может привести к общественной выгоде.

Неудивительно, что после Смита экономика больше не связывает рынок со сферой гражданского общества или моральных добродетелей в гражданской сфере. В данном эссе я утверждаю, что рынки, основанные на морали, также являются экономически более выгодными и социально более устойчивыми. Модель «гражданской экономики» является единственной реальной альтернативой пессимизму в современной экономике в отношении индивидов или общества (или даже и того, и другого сразу).

В отличие от идеи homo oeconomicus, преследующего собственные интересы (центральной для Мандевиля, Мальтуса, и Смита), моя идея заключается в том, что люди больше ориентируются на связи, это «животные, склонные обмениваться дарами», которые по своей природе склонны сотрудничать ради общего блага, от которого выигрывают все. Такой альтернативный взгляд на антропологию можно воплотить в «гражданской экономике» и идеях преобразующей политики, тем самым восстанавливая нашу экономику и привнося благосостояние в сообщества (об этом подробнее в следующем эссе).

Теперь необходимо сделать несколько замечаний о принципах, лежащих в основе модели «гражданской экономики». Прежде всего, традиция «гражданской экономики» основывается на более раннем представлении о человеке как «политическом животном», которое находится в поиске взаимного общественного признания посредством осуществления добродетелей, закрепленных в традициях обмена дарами, как полагал Карл Поланьи в своем основополагающем труде «Великая трансформация». Антропология дара Марселя Мосса столь же важна для переосмысления экономики. Поланьи и Мосс по-своему учат нас тому, что люди по своей природе являются «общественными животными», предрасположенными к сотрудничеству в поисках общественного блага и лучшей жизни.

Во-вторых, люди не «всего лишь индивиды», а довольно сложно устроенные личности, опутанные семейными, общественными и деловыми [товарищескими] связями. Социальные и гражданские связи, связывающие людей, приоритетны по отношению к правам личности или формальным договорам. Более того, добродетельные обычаи, такие как коллективное доверие или взаимная симпатия предшествуют как реализации чистого инструментального разума, так и взаимодействию истинных сентиментальных эмоций. По сути модель «гражданского экономики» отходит от рационализма Просвещения и позитивизма и восстанавливает понимание того, что на людей влияют отношения и традиции.

В-третьих, некоторые из самых инновационных исследований в современной экономике отвергают современное либеральное разделение на частное и общественное блага в пользу «реляционных товаров», которыми люди пользуются совместно, как например, участие в совместных мероприятиях, зависящих от непрерывного взаимодействия, а не в сделках разового характера. С этим связан обновленный акцент на понятие общественного блага, а не полезности или счастья: последние просто обозначают благо для одного человека, в то время как первое отражает реальные отношения и благо для всех и каждого с точки зрения их конкретной включенности в сложные связи доверия и взаимности. Общественное благо превышает сумму всех индивидуальных товаров и услуг именно потому, что она охватывает взаимно расширяющиеся отношения, чья сущность больше, чем сумма их отдельных частей.

В-четвертых, встроенная модель означает, что выбираемые правительства создают гражданское пространство, в котором работники, предприятия и сообщества могут регулировать экономическую деятельность и направить свободный поток глобально мобильного капитала на производственную деятельность, которая принесет пользу большинству, а не лишь некоторым. Появляется все больше доказательств того, что политика и бизнес лучше удовлетворяют потребности общества, когда они допускают представительство работников в корпоративных или общественных кооперативах или фондах взаимопомощи. Все это включает свободные, демократически самоуправляющиеся группы и объединения в управление политикой и экономикой. В отличие от централизации власти и концентрации капитала в конце 19 века и затем вновь в конце 1970-х годов с появлением неолиберализма, модель множественного и коллективного участия гораздо лучше соответствует духу смешанного устройства Великобритании, потому что на всех уровнях она перераспределяет баланс властных полномочий от исполнительной и административной ветвей в пользу законодательной и судебной.

В-пятых, ассоциативная демократия усиливает роль национальных парламентов, региональных ассамблей или муниципалитетов. Эта модель также способствует обновлению формы участия профессиональных ассоциаций (как на национальном, так и на глобальном уровне) как части давней традиции гильдий, которые сочетают местное самоуправление и административные функции с гражданской, социально-экономической и культурной деятельностью. Как предложил в своем эссе мой коллега Рафаэль Маркетти, не фундаментализм свободного рынка или бюрократический этатизм, а именно индивидуальные и корпоративные члены гражданского общества совместно должны определять, какие нормы и институты будут регулировать производство и обмен товаров.

В-шестых, в отличие от социал-либерализма, который лежит в основе немецкой социально-рыночной экономики (и попытки реформировать еврозону), подход «гражданской экономики» рассматривает рынок не просто как совместимый с главенством общества над экономикой и политикой или приоритетом сотрудничества над конфликтом. Скорее, рынки являются частью более широкого понятия моральной экономики, которая способствует практике гражданской и нравственной добродетели для получения общественного блага – блага всех и каждого в их конкретном месте и конкретных отношениях.

В-седьмых, это видение приводит к слиянию дара с договором и приверженностью к материальной (а не только процедурной) справедливости – справедливой цене, справедливой зарплате и справедливым процентным ставкам, которые ограничивали бы ростовщичество. С этим связана профессиональная экономика, которая воспитывает единый дух не только на основе профессионального образования, объединений и гильдий, но и на распределении рисков и прибыли посредством кооперативных банков, финансирования и соглашений о сотрудничестве, признаваемых конституционно.

Наконец, в то время как социально-рыночная экономика стремится ограничить роль государства в обеспечении правовой основы для конкуренции, альтернативная модель «гражданской экономики» рассматривает государство с точки зрения поощрения и вознаграждения добродетельного поведения: во-первых, путем изменения корпоративного права с целью воспитания внутреннего духа в компаниях и профессиональных объединениях, и во-вторых, путем введения поощрений для предприятий, которые обеспечивают как общественную выгоду, так и нормальную прибыль. Этот подход отступает от либерального мифа о нейтральности выгоды и социал-либерального мифа о беспристрастности, которые ошибочно приписывают современным правительствам. Таким образом, модель «гражданского экономики» обладает гораздо более позитивным видением государства как защитника общественного блага и участия населения в политике, включающее демократическое участие в управлении экономикой.

Суммируя вышесказанное, реальной альтернативой как капиталистической меркантилизации, так и государственнической коллективизации (или ее современным монетаристскому и кейнсианскому вариантам) является модель «гражданской экономики», которая возвращает распределение ресурсов в сеть взаимоотношений и направляет их на получение общественного блага на основе демократического участия.

Читать в оригинале