Бог вернулся? Устойчивое присутствие религии в мировой политике

Эдриан Пабст, преподаватель политологии Университета Кента, Великобритания, приглашенный профессор Института политических исследований Лилля (Sciences Po) и IBS в Москве,

Эдриан Пабст, преподаватель политологии Университета Кента, Великобритания, приглашенный профессор Института политических исследований Лилля (Sciences Po) и IBS в Москве, специально для wpfdc.org

В последнее время стало модно говорить, что «Бог вернулся» и что религия «возвратилась» в мировую политику.  Но эти и подобные утверждения не столько отражают реалии современности, сколько свидетельствуют о глубоко укоренившихся заблуждениях об окружающем мире. Идея возрождения Бога связана с предположением, что Бог умер (Фридрих Ницше) и что в истории наблюдался позитивистской переход от Откровения через метафизику к науке (Огюст Конт). Последовавшее за этим разочарование мира (Макс Вебер) оттеснило разоблаченную религию, освободив дорогу инструментальной рациональности и максимизации экономической полезности или гедонистического счастья. Важно отметить, что возвращение Бога в международные отношения предполагает, что линейный процесс модернистской секуляризации был обращен вспять схожим линейным процессом постмодернистской де-секуляризации и что мир перешел от светского к пост-светскому периоду истории.

Однако более пристальное исследование глобального религиозного возрождения наводит на мысль о гораздо более парадоксальной эволюции. Хотя и верно то, что секуляризм был доминирующей идеологией и реалией современности, в то же время, на самом деле, религия никогда не уходила, и она может вернуть себе особое положение в общественной и политической жизни – даже в светских государствах Северной Европы. Возникающий в связи с этим всеобщий парадокс представляет собой целый ряд конкретных парадоксальных явлений, еще пока должным образом не описанных и разъясненных ни в ходе научного анализа, ни в общественных дискуссиях.

Прежде всего, нет ничего нового в том, что религиозное возрождение, как очевидно современное явление, совпадает с модернизацией. Например, популярность религиозных практик и влияния религии в обществе устойчиво и зачастую весьма заметно возрастали в Северной Америке на протяжении всего периода ускоряющейся модернизации примерно с 1800 по 1950 год – т.н. Великого пробуждения, которое по сей день все еще обуславливает структуру взглядов на общество в Америке. Точно так же в Британской империи в 18?19 веках существовала моральная экономика, опиравшаяся на модернизационное вероучение методизма, которое исповедовали как элита, так и народ.

Конечно, у этого современного возрождения религии есть и обратная сторона, подобная тому, как в свое время массовая религиозность сыграла ключевую роль в развитии национализма в 19 и 20 веках (и не в последнюю очередь после окончания холодной войны).  Однако дело в том, что современные рассуждения о возвращении Бога не могут объяснить, почему религиозное возрождение совпало с быстрой модернизацией в странах с различным уровнем социально-экономического развития. Иными словами, Вебер ошибался, полагая, что силы прогресса должны покончить с традиционными убеждениями и религиозными практиками.

Во-вторых, религия не «вернулась» в международные отношения, поскольку она никогда никуда не «уходила». Задолго до событий 11 сентября мировые религии, такие как христианство и ислам, являлись неотъемлемой частью политики 19 и 20 веков, как на локальном, так и на глобальном уровне. Например, американские протестантские богословы и религиозные деятели сыграли решающую роль в создании Лиги Наций после 1919 года и Организации Объединенных Наций в 1946 году. Европейские христианские демократы из Италии, Германии, стран Бенилюкса, а также Франции первыми предприняли шаги в направлении создания проекта европейской интеграции и расширения в 1950-е годы. Сегодня в Европе все еще наблюдаются остатки христианского государства, которое сохранило наследие слияния греко-римской философии и библейского откровения.

Аналогичным образом ислам являлся доминирующей политической и социальной силой на Ближнем Востоке и за его пределами вплоть до колониальной политики конца 19 века и распада Османской империи в 1922 году. Впоследствии ключевыми игроками стали «подпольные» течения, такие как Братья-мусульмане. (В результате преследований и в отсутствие гражданского посредничества, многие подобные течения радикализировались, что демонстрируют разворачивающиеся события в Тунисе и Египте. Арабская весна быстро превращается в суровую зиму для христиан и других религиозных меньшинств на Ближнем Востоке и в Северной Африке).

Даже там, где принималась модель модернизации, вытеснявшей религию, элиты с трудом трансформировали общество в соответствии со своими светскими ценностями, о чем свидетельствуют столь разные примеры Китая, России, Турции, большинства стран Латинской Америки и большей части Восточной (и даже Западной) Европы. С начала Второй мировой войны влияние религии на международные отношения стало заметным и реальным во всем мире: антиколониальная борьба от Алжира до Индонезии, растущая напряженность в отношениях между панарабским светским национализмом и политическим исламом на Ближнем Востоке и в других регионах, влияние теологии освобождения на политику в Латинской Америке и за ее пределами, развитие евангелического и пятидесятнического христианства по всему миру, роль римского католичества и восточноевропейского православия в крахе коммунизма в странах Центральной и Восточной Европы, а также в России и Евразии. Необходимо лучше понять не только причины упадка и нового расцвета религии, но и ее непрекращающееся присутствие во внутренней политике и международных отношениях.

В-третьих, можно предположить, что в 20 веке мир достиг точки бифуркации между доминирующим секуляризмом, с одной стороны, и прочным присутствием религии в международных отношениях, с другой стороны. Вполне возможно, что столкновение светских идеологий с беспрецедентным уровнем насилия стало исключением для постоянно присутствовавшей в политике религии. Даже коммунизм, фашизм и национал-социализм характеризовались своеобразной формой светского мессианства, использовавшего откровенно религиозные лексику и образы – квази-священную миссию, возложенную на божественно избранного лидерам и/или нацию с новым классом первосвященников, проповедовавших новую веру с поклонением ложным идолам. Если 20 век был «первым и последним по-настоящему современным, светским столетием», то общемировое религиозное возрождения знаменует возвращение к более «нормальному» присутствию религии в международных отношениях.

С этим связан тот факт, что современное религиозное возрождение происходит в условиях ускоряющейся культурной и социальной секуляризации. Среди преобладающих тенденций можно выделить упадок традиционных религиозных верований и практик, а также расцвет светских ценностей и образа жизни при одобрении и попустительстве обновляемых вероисповеданий (главным образом разновидностей евангельского христианства, ислама и других мировых религий). По существу, это пример совмещения продолжающейся (а в некоторых местах неуклонной) секуляризации, с одной стороны, и периодического религиозного возрождения – явления, носящего глобальный характер и затрагивающего все области общественно-политической жизни, с другой стороны. До сих пор у нас нет полноценных теорий и концепций, чтобы понять, как и почему религия либо сохраняется в общественной сфере, либо возвращает себе политическое влияние, либо же сама трансформируется в секуляризирующую силу.

В-четвертых, распространено утверждение, что нынешнее глобальное возрождение религии обусловлено трансформацией верований, связанных с формами религиозного стремления к возрождению, чем, например, характеризуются евангельское или пятидесятническое течения, но это утверждение является верным лишь отчасти. Большинство аналитиков упускают из виду тот факт, что евангеличество внутри и между различными религиозными традициями включает в себя как религиозные, так и светские силы. Например, Оливье Руа верно подчеркивает влияние «фундаменталистских» и «харизматичных» течений и утверждает, что «фундаментализм является религиозной формой, наиболее подходящей в условиях глобализации, потому что принимает свою декультуризацию и тем самым делает заявку на универсальность».  Однако Руа ошибается, отождествляя традиционный, ортодоксальный католицизм или иудаизм с такого рода фундаментализмом, современного по своему происхождению и светского по характеру. Причина в том, что он отрицает любое естественное или культурное посредничество выявленных истин и рассматривает религию с точки зрения прямых, личностных взаимоотношений между верующими и Богом, основывающихся на воле и власти.

Более того, возрожденческие течения выявляют ряд поразительно парадоксальных противоречий, например, возникающих между центральной властью и личным участием, формальным патриархатом и неформальным матриархатом, трудовой дисциплиной и грубым потребительством, групповой солидарностью и индивидуальным богатством. Последнее связано с идеей проповедования бесплотного духа, благоволящего стремлению к материальным благам. Таким образом, евангелизм в целом и пятидесятничество в частности являются предвестниками глобальной светской современности, хотя, тем не менее они отвергают основные элементы современного секуляризма, в том числе тотальную приватизацию религиозных практик, абсолютную индивидуализацию веры или полное отделение внутренней духовной силы от внешней ориентации на материальный мир. Таким образом, мы должны осмыслить и объяснить феномен «светской религии» и ее роль в международных отношениях.

В-пятых, в отличие от этих трансформирующихся вероучений, более традиционные конфессии (например, доминирующие традиции в католицизме и православии, некоторые ответвления суфизма, шиизма и суннизма, а также определенные течения в индуизме и буддизме) возрождаются интеллектуально – а в иных случаях еще и в культурном и количественном отношении – и начинают борьбу против гегемонии современного западного секуляризма.  Конечно, современное возрождение традиционных течений в исламе, буддизме и некоторых епископальных христианских церквях может знаменовать всего лишь короткий период перед сильной секуляризацией с предсмертной агонией религии и последним вздохом веры (как того желали бы воинствующие атеисты).

Но если отложить в сторону их текущее интеллектуальное возрождение, устойчивые демографические тенденции говорят о том, что будут продолжать расти и традиционные, ортодоксальные конфессии, а не только современные вероучения (как более либерального, так и более фундаментального толка). Действительно, благодаря устойчивому росту численности населения религиозных людей в развивающихся странах появляется больше, чем сторонников секуляризма где бы то ни было еще. Мир становится все более религиозным, в то время как части элит и нового среднего класса в экономически развитых и развивающихся странах становятся все более светскими. Верующие уже численно превосходят неверующих в отношении пять к одному, хотя верить – это не одно и то же, что относиться к определенной конфессии и практиковать ее (т.е. мы говорим о принадлежности и посещаемости).

В силу того, что две эти крайности в чем-то схожи и все больше усиливают друг друга, будущее во многом будет зависеть от того, способны ли будут более традиционные верования трансформировать общие современные светские основы религиозного фундаментализма и светского экстремизма, но эта движущая сила в значительной степени игнорируется научными исследованиями и дискуссиями в обществе.

В-шестых, все большее осознание и заметность присутствия религии в международных отношениях резко противоречит длительной секуляризации в политике и культуре; также очевидным становится растущий недостаток знаний, понятий и терминологии, столь необходимых для понимания специфических особенностей религиозной веры именно в тот момент, когда эта проблема выходит на первый план в общественных и политических дискуссиях и даже в процессе формирования политики. В то время как универсальная светская либеральная риторика Запада не отражает реалии глобальной многоконфессиональной аудитории, для которой тема религии вызывает особое беспокойство, общество и политическая система утратили способность думать и говорить о религии именно тогда, когда они нуждаются в этом больше всего. Таким образом, существует острая необходимость, чтобы научные круги, обозреватели, политики и высшее руководство смогли найти общий язык с религией на несекуляристских условиях. В условиях преобладания на планете верующего населения как в абсолютных цифрах, так и в процентном отношении «общественная теология» становится как никогда важной.

В заключение можно предположить, что публичная, «политическая религия» никогда не уходила, она, наоборот, господствовала на протяжении большей части современности. Секуляризация касалась в основном институтов и элит и в гораздо меньшей степени повлияла на население и политическую культуру, которые до недавнего времени преимущественно формировались религиозными верованиями и практиками. Таким образом, модернизацию – далеко не единую и монолитную силу – можно, пожалуй, лучше всего описать как диалектический процесс, который колеблется между доминирующим секуляризмом (и различными религиозными ответвлениями, непосредственно связанными с секуляризацией), с одной стороны, и возрождением традиционных, не подвергшихся современному влиянию религий, которые стремятся преобразовать светскую ориентацию модернизации, с другой стороны. Для того, чтобы понять парадоксальную природу процесса модернизации, обеспечивающего секуляризацию, и переосмыслить роль религии в международных отношениях, нам нужны новые концепции, которые не могут предложить светские социальные и гуманитарные науки.

Читать в оригинале